Эдуард, кажется, слегка удивился быстрому согласию. Но потом на его лице мелькнула радость, и переспрашивать он не стал. Сразу поднялся из-за стола и торопливо произнёс:

– Ну давай тогда за мной. Я в спальне, то есть... ну, значит, ты в спальне ляжешь. Люда за тобой присмотрит. А я буду в комнате с оборудованием.

Саша кивнул и хотел было спросить ещё, но Эдуард уже поспешно покинул кухню. Они последовали за ним в спальню. Здесь был такой же беспорядок, как и везде. На входе Саша споткнулся о толстый жгут проводов, который шёл по полу и был притянут пластиковыми хомутами к плинтусу в коридоре. В общем хаосе такая аккуратность выглядела нелепой. На двуспальной кровати лежали брюки, несколько книг и раскрытая папка. Люда привычным движением собрала всё это и переложила на стул, а Эдуард принёс из большой комнаты коробку с проводами и электродами.

– Значит, так, Саша. Раздевайся до трусов и ложись. Электроды удобнее крепить прямо на кожу. И потом, если с тобой произойдёт та же неприятность, что со мной, не придётся ещё и всю одежду стирать. Вероятность весьма невелика, но её нужно учитывать. Ванная здесь, сменное бельё найдём.

– Спасибо, утешил, – пробормотал Саша, поглядывая на Люду.

– Да ладно тебе, – усмехнулась она. – Если ты куртку стёганую нестираную надеваешь, тут сильно не выпачкаешься.

– А мне самому засыпать надо? – спросил Саша, чтобы сменить тему. – Я сейчас точно не усну, хоть всю ночь лежи.

– Нет, не надо. Ксифохрон сам вызовет сон... Ну, если предельно упрощать, то электрическим импульсом. Сразу, без всякого снотворного. Ощущение не очень приятное, может на несколько секунд заболеть голова, но потом пройдёт. При пробуждении возможно то же самое. Я буду следить за твоим пульсом, дыханием и активностью мозга. Если что-нибудь пойдёт не так, сразу прекращу сеанс. Такой же импульс вызывает пробуждение.

– А как ты сам в прошлый раз выходил, когда один был? – недоверчиво хмурясь, спросил Саша.

– Ставил таймер, система сама должна была послать импульс через полчаса. Но всё получилось быстрее, по некоторым обстоятельствам. Но опять же, если бы кто-то следил, этого не произошло бы. Я потом изучал записи, пульс увеличивался при пробуждении. – Эдуард тряхнул головой. – Я опять слишком углубляюсь в технические подробности. Это неважно, я уже устранил большинство недочётов и буду следить, чтобы новых не было. Давай, раздевайся, я пока контакты подготовлю.

Эдуард уселся на край кровати и принялся распутывать провода, разложив рядом несколько небольших электродов. Саша снял футболку и положил её на стул, поверх одежды Эдуарда. С джинсами он замешкался. Люда стояла у шкафа и с нескрываемым интересом наблюдала за его приготовлениями. В принципе, ну что такого, на пляже же раздевался до плавок. Не просить же отвернуться. Он быстро снял джинсы и носки и сел на кровать.

– Ложись на спину, – распорядился Эдуард. – Руки положи вдоль тела и постарайся пока не двигаться. Мне нужно контакты закрепить. Тут будут на лбу, на груди и на руках. Чуть больше, чем на ЭКГ, тоже на присосках, то есть у меня на пластыре, а так на присосках, там, в больнице, ну ты знаешь...

Саша лёг, а Люда подошла ближе, разглядывая небольшие металлические пластинки с разноцветными проводами, которые Эдуард одну за другой прикреплял к его груди и голове. Последней на указательном пальце оказалась прищепка с красным огоньком.

– Вот и всё, – сказал Эдуард, осторожно расправляя пучок проводов, чтобы они не изламывались на краю кровати. – Запас длины есть, так что, если начнёшь ворочаться, ничего страшного. Но лучше всё-таки лежать спокойно. Люда, если заметишь что-нибудь необычное, сразу кричи.

– Конечно. Всё будет хорошо, я его не брошу...

Слова Люды звучали ласково и приятно. Но всё равно беспокойство не отпускало. Некстати вспомнились страшилки из детства про похищение людей на органы. Что, если вот так заснуть и потом почкой своей новый фехтовальный зал для клуба оплатить?

Саша тряхнул головой, так что едва не отклеились контакты. Эдуард тут же забеспокоился:

– Что-то не так? Больно?

– Нет, просто... проверил. Слушай. А вот сон. Что я увидеть должен? Ты мне что-то включишь? Как это работает? Ты не объяснил.

– Если честно, мне непонятно. Как-то срабатывает то, о чём ты думал перед включением. Возможно, если ты будешь думать о прошлом, о какой-то эпохе, это позволит вызвать сон на эту тему. У меня получилось, что я размышлял среди прочего о Столетней войне и попал, кажется, в какую-то битву, возможно, при Креси или Азенкуре, – произнёс Эдуард, отводя взгляд. – Но получилось не очень внятно. Средневековье весьма неприятно в реалистичном сне. Лучше думай о чём-нибудь... Не знаю... О том, что тебе самому интересно.

– О! А давай ты о фехтовальной школе подумаешь! – предложила Люда. – Что-нибудь типа того, что в трактате видел. Помнишь, Горка трактат Мейера на занятие по дюссаку приносил? Вот представь этот трактат, чтобы в фехтовальной школе проснуться. Прикинь, если ты там вживую приём какой-нибудь увидишь, который в трактат не попал. Это ж очень круто будет. Потом нас научишь, а мы Круговцев удивим на турнире. Они там мечами хвастают, а вот с дюссаком мало работают. А ты во сне будешь тренироваться и жахнешь так, что они офигеют.

– Интересная идея, – кивнул Эдуард. – Сможешь использовать во сне фехтовальные навыки и, возможно, их улучшить. Так, осталось вот эти наушники надеть.

– Я попробую. – Саша кивнул осторожнее, чтобы контакты никуда не сместились, и натянул массивные наушники, почти полностью поглотившие окружающие звуки.

– Сейчас, подожди, я тебе картинки из трактата найду, у меня в телефоне есть, – засуетилась Люда. – Чтобы ты лучше представил.

– Так, давайте, я пошёл включать. – Эдуард поднялся с кровати. – Готовность через пару минут. Я крикну из комнаты.

– Давай, заводи свою машинку, – поторопила его Люда. – Я потом тоже хочу попробовать.

Эдуард проверил крепления, ещё раз оглядел Сашу и направился к двери. Он вышел в большую комнату, оставив дверь открытой. Оттуда вскоре послышался шум вентилятора и низкий монотонный гул. Саша поёжился. Люда стояла над ним с телефоном и, кажется, не искала картинки, а втихаря его фотографировала. Слишком под странным углом телефон держит. Он чуть сдвинул наушник и попросил:

– Слушай, может, ты мне простыню подашь? А то ты так смотришь, словно...

– А что, смотреть нельзя? – Люда улыбнулась и освободила край простыни. – Между прочим, у тебя отличный пресс. Я думала, ты совсем дрыщ, а оказывается, с кубиками, и вообще. Под фехтовальной курткой этого не видно. Вот научишься ещё ногами хорошо работать, любого раздёргать сможешь.

Саша почувствовал, как у него потеплели щёки. Люда обычно сыпала едкими подколками о неправильной стойке, дубовых ногах и кривой защите. А тут комплимент, ни фига себе.

– Ну спасибо. Что там с трактатом?

– Не нашла. Тут сестра приезжала с племянниками, я все выходные с ними фоткалась, сто пятьсот фоток, никак не пролистну. Вот смотри... Правда милашки?

Она повернула к нему экран, и Саша успел взглянуть на фотографию. Однако сказать ничего не успел: из соседней комнаты раздался крик Эдуарда:

– Готовы? Контакты? Наушники? Всё на месте?

– Да! – крикнула в ответ Люда и, бросив на кровать телефон, склонилась поправить на Саше наушники.

Её грудь в разрезе футболки мелькнула у него перед глазами. Тугой спортивный бюстгальтер, чёрный, как майка, и... В висках возникла резкая, короткая боль, словно голову изнутри ударили током. Саша невольно зажмурился, дёрнулся и уже не почувствовал, как Люда накрыла его простынёй.

Боль в голове чуть-чуть отпустила. Кто-то настойчиво тянул его за ногу, пытаясь стащить с постели. Саша попробовал перевернуться на другой бок, подтянуть колени, но его снова ухватили за пятку и сильно дёрнули, так что аж хрустнуло под коленкой. Над самым ухом раздался раздражённый женский голос, произнёсший несколько совершенно непонятных слов.

Саша открыл глаза и увидел незнакомую женщину с младенцем на руках. Женщина была приземистая, широколицая, с полными щеками и маленькими серыми глазами. Волосы почти целиком скрывались под грязноватым платком, а на груботканой светло-серой рубахе темнели пятна. На вид ей можно было дать лет тридцать пять или даже сорок, из-за такой круглой полноты. Тётка прижимала к обнажённой груди младенца, укутанного в выцветшее, местами продранное одеяльце. Тот мирно посапывал, совершенно не обращая внимания на материнскую ругань.

Женщина снова заговорила, сердито кривя пухлые губы, на этот раз громче и настойчивее. В её речи несколько раз повторилось что-то похожее на «Хавс», затем прозвучало «уф» и целая сердитая тирада из длинных гавкающих слов, из которой Саша не понял ни единого слова.

Он попытался сесть, но едва не потерял равновесие. Оказалось, что он лежит не на двуспальной кровати, а на узкой деревянной лавке, или топчане, устланной вонючими овечьими или козьими шкурами. Голова неприятно болела, как от сильного удара по затылку, в висках отчётливо покалывало, как от слабых ударов током. В комнате царил полумрак, в воздухе висел густой дым, щипавший глаза и горло. Саша закашлялся, прикрыл рот ладонью и замер, разглядывая собственную руку.

Она была совершенно чужая. Широкая, с короткими толстыми пальцами, с короткими чёрными ногтями и глубокими трещинами на загрубевшей коже. Через запястье тянулся старый белёсый шрам. На ладони чёткие линии грубых мозолей. Кажется, такие бывают, если долго без перчаток фехтовать. Саша сжал и разжал кулак, пошевелил пальцами. Рука двигалась совершенно естественно, без малейшего усилия или задержки, но принадлежать ему никак не могла. Так, а лицо? Под пальцами жёсткие, довольно длинные и капитально засаленные волосы, короткая кучерявая борода. Во рту нет нескольких зубов, язык сразу нащупал дырки. Глянул на ноги: босые, в драных штанах, выше длинная грубая рубаха с верёвочками на вороте.

Получилось!

Ксифохрон действительно работал. Он находился не в квартире Эдуарда, а в чужом теле, в каком-то совершенно незнакомом месте, явно в каких-то древних временах!

Саша даже не успел как следует обрадоваться этому открытию, настолько убедительным оказалось всё происходящее. Он чувствовал шероховатость покрывала, холод неровного земляного пола под босыми ногами, когда спустил их с лавки, неприятный запах собственного немытого тела. Даже головная боль, оставшаяся после погружения, казалась настоящей.

Женщина между тем продолжала сердиться. Она стояла перед ним, укачивая ребёнка, и при этом грозила ему пальцем, что-то монотонно бубня. Саша смотрел на неё, пытаясь уловить хотя бы отдельные знакомые слова. Язык чем-то напоминал немецкий, но звучал странно, грубо, с какими-то горловыми звуками. Впрочем, познания в немецком у него заканчивались на нескольких фехтовальных терминах и старых песнях группы «Рамштайн».

– Я-я, – закивал Саша, вспомнив единственное немецкое слово, а потом добавил: – Гут, гут, бир...

Тётка ещё больше разошлась и вдруг отвесила ему пощёчину, снабдив её новой пулемётной очередью непонятных слов:

Хаас ду бешиссна фаульпельц, гот фэрцай мир зольх айн дрекигс швайн хат ди вельт нох нихт гезеен! Ду хаст дайн швур гэброхн ун лэст дайн вайб ун дайнэ кинда хунгэн ун ин шандэ леебн!

Штей ауф, фэрдамт нох маль! Дэ шульцэ вартэт шон ауф дих! Зонст кригстэ байм мюлла кайн меель меа, ун унзэн антайль зальц криген ва аух нихт!

Ун вэннэ хаймкомст, мусстэ нох дас дах фликн! Бальд ис миттак, ун ду ликст нох имма да ун фэрлангст аух нох биа фон мир! Ду штинкенда, бэзофнэ тойфель!

Саша попытался объясниться жестами. Для начала приложил ладонь к груди, затем указал на ухо, на рот женщины и отрицательно покачал головой. Та не обращала внимания и ещё раз резко хлопнула его ладонью по лбу. На третий раз Саша перехватил её запястье, крепко сжал и приложил палец к губам.

Этот жест женщина вдруг поняла. Замерла, удивлённо хлопая глазами. Саша нахмурил брови и показал ей кулак. Это сработало. Женщина заговорила тише, но ещё быстрее. Слов теперь было совершенно не разобрать. Она дёрнулась, освобождая руку. Сделала несколько шагов к маленькому окошку и положила ребёнка в подвешенный к потолочной балке ящик. Не ящик, это люлька, кажется. Люлька или колыбелька это называется. Качнула, колыбелька задвигалась на верёвках. Откуда-то снаружи раздался гортанный то ли крик, то ли рык. Кажется, кто-то звал или что-то требовал.

Женщина снова подскочила к Саше, несколько раз повторила слово, похожее на «гестер», затем схватила стоявший возле очага глиняный кувшин и сунула ему под нос. Из горлышка пахнуло кислым, забродившим напитком. Ну зашибись, вот тебе пиво, пей на здоровье.

Саша отстранился от кувшина, попробовал ещё раз покачать головой, но тут же сообразил, что отрицать вчерашнюю выпивку совершенно бессмысленно. Хрен знает, что делал вчера настоящий хозяин этого тела? Возможно, действительно напился и теперь обязан идти на работу, а жена безуспешно пытается поднять его с утра. Вот даже опохмел предложила.

Он поднял обе руки ладонями вперёд, стараясь показать, что не собирается спорить, и неожиданно получил новую сильную пощёчину. В ухе зазвенело. Саша несколько секунд сидел неподвижно, прижимая ладонь к щеке и с растерянным возмущением разглядывая женщину. Боль оказалась совершенно настоящей, жгучей и обидной. Между тем женщина уже схватила его за ворот рубахи и потащила к низкой двери на улицу.

Саша не стал противиться. Бить женщину в ответ казалось неправильным. Непонятно, как тут что работает и где он вообще. Нужно как-то собрать информацию, запомнить как можно больше. Женщина ведь считала его собственным мужем, который почему-то перестал понимать речь и говорить разучился. Может, прикинуться больным? Хотя лучше вообще выбраться отсюда и осмотреться спокойно. Какие-то ориентиры найти по месту и времени. Или хотя бы лужу вместо зеркала, посмотреть на своё новое лицо.

Младенец проснулся и заплакал. Женщина бросила Сашину рубаху, но бросилась не к люльке, а, наоборот, выскочила в низенькую дверь на улицу и что-то заголосила. На крик ответил сначала грубый мужской голос, а минуту спустя раздался топот босых ног, и в комнату заскочили две девчушки в таких же серых платьицах, или как это называется. Короче, длинная рубаха с длинной юбкой у той, что постарше, и просто длинная рубаха с пояском у второй. Лет по пять одной и семь другой, может, меньше. Они подскочили к люльке, стали качать и что-то улюлюкать. На улице раздались крики, кажется, его «жена» ругалась с каким-то мужчиной.

Та девчушка, что постарше, повернулась к Саше и крикнула какую-то короткую фразу, махнув рукой в сторону двери. Среди прочего показалось, что сказала «Фатер». Кажется, это отец по-немецки?

Отец... И значит, всё-таки муж. И вдобавок отец троих детей. Охренеть получился урок фехтования. Проснулся в средневековой деревне, получил по морде от жены и обнаружил, что у него есть семья, которой чего-то надо. Интересно, можно ли быстро выйти и новую катку загрузить, а то эта что-то не очень?

Так, а вот фехтование – это тема. Хрен его знает, что там на улице. Надо вооружиться. Вроде бы в немецких деревнях дюссаки придумали. Такая железная хрень была бы сейчас вообще не лишней.

Не обращая внимания на крики, Саша принялся осматривать помещение.

Дом оказался маленьким, тесным и очень грязным. Толстые деревянные стойки держали почерневшие от дыма потолочные балки, пространство между ними было заполнено плетнём, обмазанным глиной с соломой. Местами обмазка растрескалась и осыпалась, обнажив прутья, а возле двери её явно подновляли сравнительно недавно. Как будущий архитектор, Саша сразу обратил внимание, что дом построен достаточно разумно, с хорошими несущими стойками и массивной крышей, но совершенно не приспособлен для нормальной, по его представлениям, жизни.

Главным недостатком оказался дым. Очаг располагался почти посреди помещения, над ним на железном крюке висел большой закопчённый котёл, а продукты горения поднимались к потолку и медленно выбирались через отверстие в крыше. Судя по слою копоти, осевшей на балках, далеко не весь дым находил дорогу наружу. Слабый свет проникал сквозь небольшое окно, закрытое деревянной ставней, никаких стёкол здесь, разумеется, не было.

Земляной пол был вытоптан до плотной корки, местами присыпан соломой, а возле очага покрыт сероватым слоем золы.

Из мебели нашлись грубый стол, три лавки и закрытый сундук под ворохом тряпок. На полках стояли глиняные горшки, а металлических вещей почти не было. В углу нашёлся топор, что-то вроде кочерги. Наконец на полке он увидел здоровенный грубый нож из толстого металла, с массивным обухом и широким клинком. Нож оказался очень тяжёлым, непонятно, что им вообще резали. Рукоять из двух деревяшек неплохо лежала в руке. Длина сантиметров сорок. Не дюссак, но уже кое-что, таким фехтовать можно, и если рубануть при таком весе, мало не покажется.

Он схватил нож и хотел выйти на улицу. Ещё при входе в ногу вонзилась какая-то деревяшка, типа занозы. Вот бля, а обувь. Как тут ходить? На улице, кажется, не лето. Девчушки босые, конечно, но, может, привыкшие. Но если сваливать куда-то, босиком не вариант. А ещё получается, боль тут не будит. Уже дали по лицу, ногу уколол, а сон продолжается. Ущипнуть себя и проснуться не выйдет ни хрена.

Если всё это действительно сон, то Эдуард создал нечто совершенно невероятное. Никакая виртуальная реальность с таким не сравнится.

Саша замер, на секунду закрыл глаза и представил квартиру Эдуарда, кровать, на которой сейчас, вероятно, лежало его настоящее тело, и Люду, сидевшую где-то рядом. Ему даже удалось довольно отчётливо вспомнить её улыбку и последние слова, но когда он открыл глаза, перед ним была по-прежнему приоткрытая низкая дверь, в которую заскочила наглая пёстрая курица. Меньшая девочка бросила люльку и тут же принялась гонять курицу по комнате, непонятно зачем. Так, ну обувь нужна. Только вот где она? Где хранится? Стойки у входа не наблюдается. Не глянул, что на ногах у «жены» было. А как у девочек спросить, непонятно.

В конце концов он решил выйти на улицу как есть. Даже если во сне простудиться, проснуться без соплей же должен. Хотя, судя по рассказу Эдика, с поносом это не так работает. Лучше ничего не есть и не пить на всякий случай, а то мало ли.

За дверью оказалось хмурое небо и довольно живописный пейзаж. За плетнём тянулась широкая грунтовая дорога, по обеим сторонам которой стояли такие же приземистые дома с массивными соломенными крышами. Воздух был холодным и влажным, пах мокрой землёй, прелой соломой и навозом, но после душной, наполненной дымом комнаты казался удивительно свежим. Под навесом стояла тощая корова, возле телеги валялись деревянные вилы и грабли, а из загородки в дальнем углу двора доносилось хрюканье.

У калитки стояли двое бородатых мужчин в грубых штанах и рубахах, поверх которых были наброшены грязные, поношенные кафтаны. Это такие же крестьяне. На головах смешные шапочки на завязках, похожие на те, что для поддоспешников шили всякие реконструкторы. Один из мужчин держал под уздцы худющую и больную на вид лошадь, которую хотелось пожалеть и покормить. Лошадь была запряжена в телегу, на которую навалены какие-то деревяшки. Мужчины переругивались с женщиной, но когда появился Саша, тот, что без лошади, заорал на него.

— Ду фэрфлухта хундсфотт, ду фауля хурэнзон! Шон дэн цвайтн так экстэ дэс херн фельд нихт, вартстэ бис дэ регн комт, ду заукерль? Ун ди абгабн хастэ аух нох них бэцальт! Вэннэ моргн нихт мит дэ эггэ раусгейст ун дайн шульд бэцальст, лас их дих ам зоннтак фоа дэ кирхэ ауспайчн, дас ду дайн фаулн арш нихт меа ауф ди банк зэцн канст!

Мужик орал так громко, что Саша невольно попятился. Женщина тут же принялась что-то объяснять, размахивая руками и то и дело показывая на Сашу. Кажется, она пыталась его защитить, потому что мужик сердито отмахнулся от неё, а когда она продолжила говорить, грубо толкнул в плечо, едва не сбив с ног.

Это уже было совсем нехорошо. Вдобавок Саша заметил, что в руке у бородача толстая палка, то ли посох, то ли трость, которой тот угрожающе постукивал по земле. Похоже, сейчас ещё и бить начнут. Надо как-то прекратить этот балаган, прогнать мужиков, а потом спокойно поговорить с женщиной. Может, жестами всё-таки удастся объясниться, а если нет, можно попробовать что-нибудь нарисовать на земле кончиком ножа. Какие-то базовые рисунки она должна понять. Или буквы латинские.

— Эй, мужики, хорош орать! — крикнул Саша, выставляя перед собой нож. — Давайте, валите отсюда, разберёмся без вас!

Он шагнул вперёд, привычно разворачивая корпус и принимая сабельную стойку. Нож, конечно, был тяжеловат и плохо сбалансирован, зато довольно длинный и острый, а рукоять удобно лежала в ладони. Саша сделал широкий замах, рассёк воздух перед бородатым мужиком, затем перевёл клинок в другую сторону и снова шагнул вперёд. Тот замер, подняв дубинку.

— Пошли вон! А ну, живо! — заорал Саша, для убедительности добавив ещё пару довольно энергичных взмахов.

На дубинке не было никакой защиты кисти, было достаточно рубануть бородача по пальцам, чтобы обезоружить. С такой тяжестью ножа можно даже плашмя. Саша рванулся вперёд с косым рубящим выпадом, стараясь, чтобы нож скользнул по дубине и чиркнул крикливого мужика по пальцам. Такое ранение точно смертельным не будет.

Эффект оказался превосходным. Едва нож коснулся дубины, мужик её выронил и, резко развернувшись, бросился бежать, что-то испуганно вереща. Второй, державший лошадь, бросил поводья и поспешил следом. Саша ещё несколько раз махнул ножом, хотел крикнуть что-нибудь угрожающее, но сдержался.

Вот, не зря тренировался. Оказывается, даже в средневековой деревне фехтовальная подготовка может пригодиться. Правда, радость оказалась недолгой, потому что женщина, вместо того чтобы поблагодарить за защиту, пришла в себя и вдруг завопила что-то совершенно отчаянное и бросилась вслед за мужчинами.

— Эй! Ты куда? — удивился Саша. — Я ж тебе помог! Стой!

Но та уже выбежала за калитку, продолжая что-то кричать и размахивать руками.

Ну и хрен с ней. В конце концов, это сон, пусть даже очень реалистичный. Разбираться в семейных отношениях незнакомого средневекового крестьянина ему совершенно не хотелось. Гораздо интереснее было бы осмотреть деревню, найти кого-нибудь, кто умеет фехтовать, или хотя бы попробовать настоящий исторический дюссак. Хотя, судя по здешним порядкам, искать фехтовальную школу придётся довольно долго.

Саша огляделся. Лошадь стояла возле калитки, понуро опустив голову, и, кажется, совершенно не собиралась никуда уходить. Ветер оказался холодным, пробирал сквозь тонкую рубаху, а босые ноги уже начинали мёрзнуть на влажной земле. Саша переступил с ноги на ногу и поморщился. Нет, так далеко не уйдёшь, надо хотя бы обувь найти, да и какую-нибудь куртку или плащ. Не может же местный крестьянин всю осень босиком ходить. А потом надо взять лошадь. Да не, блин, это с ней надо уметь обращаться. Придётся пешком всё-таки.

Он вернулся в дом, пригнув голову под низкой притолокой. Старшая девочка стояла возле люльки, прижимая к себе младшую сестру, и испуганно смотрела на него. Младенец опять уснул, зато девчонки, похоже, слышали всё, что происходило на улице.

Саша положил нож на стол и попытался улыбнуться.

— Ну что, девчонки, где тут у вас обувь хранится? Ботинки, сапоги, что-нибудь такое? Бутс, шуз, ферштейн?

Он показал на босые ноги, потом изобразил руками, будто натягивает сапог. Старшая девочка молчала, только прижала сестру крепче и попятилась к стене.

Девочка что-то тихо ответила, но разобрать, разумеется, ничего не удалось. Саша вздохнул и решил искать самостоятельно.

Возле стены висела какая-то одежда, довольно грязная и вся в заплатах. Саша снял длинную шерстяную вещь, похожую на безрукавный кафтан, примерил, убедился, что она более-менее подходит, и оставил на себе. От одежды пахло потом, дымом и чем-то кислым, но зато сразу стало теплее.

А вот нормальной обуви нигде не было. У одного из мужчин во дворе Саша успел заметить кожаные башмаки, похожие на чешки. Значит, и здесь что-нибудь должно найтись.

Он ещё раз оглядел комнату и остановился возле сундука. Крышка оказалась тяжёлой, пришлось обеими руками сдвинуть лежавшие сверху тряпки, прежде чем удалось её приподнять.

Внутри обнаружились какие-то свёртки, мотки ниток, старая одежда и мешочки с неизвестным содержимым. Саша начал осторожно перекладывать вещи на пол, надеясь добраться до самого дна. Может, у этого мужика вообще обуви нет? Хотя чем он тогда зимой занимается?

— Ну где же ты, зараза, — пробормотал он, вытаскивая очередной свёрток.

За спиной вдруг раздался короткий испуганный вскрик. Саша обернулся, но ничего толком разглядеть не успел.

Дверь с грохотом распахнулась, в дом один за другим ворвались несколько мужчин. Первый держал в руках длинную дубину, которой немедленно ударил Сашу по ногам. Удар пришёлся чуть выше колена и оказался таким сильным, что нога подломилась. Саша попытался удержаться, ухватившись за край сундука, но второй мужик уже замахнулся палкой, и пришлось инстинктивно прикрывать голову.

Ответом стал ещё один удар, теперь по другой ноге. Саша рухнул на пол, и его тут же начали бить ещё двое, совершенно не сдерживаясь. Он пытался орать, не словами, просто истошным криком от боли. Но один из ударов пришёлся в лицо, разбив нос и выбив передние зубы, и крик свернулся мучительным стоном.

Мужики навалились, побросали дубины, придавили его к полу, вцепились в руки и ноги. Саша тяжело дышал и не пытался сопротивляться, только повернул голову набок, чтобы как-то попытаться сплюнуть и откашляться.

Из-за боли он не сразу заметил, что в дом вошли ещё люди. Знакомая женщина стояла возле двери и что-то возбуждённо рассказывала бородатому мужику с палкой. Рядом с ними появился третий, незнакомый человек в длинной тёмной одежде, заметно более чистой, чем у остальных. На голове у него была какая-то странная шапочка, а в руках он держал небольшую книгу. В отличие от остальных, этот человек не кричал и даже не пытался ударить Сашу, а просто стоял и внимательно наблюдал за происходящим, негромко отдавая какие-то распоряжения.

Между тем мужчины, удерживавшие Сашу, принялись стягивать его руки верёвкой. Один выкрутил запястье так, что Саша вскрикнул от боли, другой схватил за волосы, заставляя поднять голову. Верёвка оказалась грубой, жёсткой, больно впивалась в кожу, а связали его так крепко, что пальцы почти сразу начали неметь.

Женщина, кажется, что-то возбуждённо объясняла мужику с книгой. А один из напавших между тем начал стягивать с Саши штаны, а другой задрал ему рубаху. Что? Зачем? Что они собираются сделать? Неужели они теперь собираются судить его за то, что он ножом помахал? В конце концов, никого же не порезал, даже не поцарапал. А если здесь за такое полагается наказание, то как вообще узнать местные законы, когда не понимаешь ни единого слова?

Незнакомец внимательно разглядывал живот и грудь Саши, потом раскрыл книгу, провёл пальцем по строчкам, затем поднял правую руку и медленно произнёс:

— Ин номинэ Патрис, эт Филии, эт Спиритус Санкти. Амэн.

Эти слова прозвучали гораздо отчётливее, чем вся предыдущая ругань. Голос у незнакомца оказался неожиданно сильным, хорошо поставленным, с каким-то особенным размеренным произношением. Саша даже сумел различить отдельные слова, хотя смысла всё равно почти не понимал. И вдруг ему вспомнился финал фильма «Крёстный отец», сцена крещения, когда Майкл Корлеоне стоит в церкви, отвечает на вопросы священника, а его люди тем временем расправляются с врагами. Там тоже звучало что-то очень похожее. Это же латынь! Значит, этот чистенький мужик с книжкой, который стоит и ничего ему не делает, священник! Вот только какого хрена он здесь понадобился? Его что, перед казнью отпеть решили?

Священник перекрестился, поднял перед собой небольшой крест и продолжил, теперь ещё громче:

— Экссургат Дэус, эт диссипэнтюр инимичи эйус, эт фуджант кви одэрунт эум а фачие эйус...

Саша смотрел на него снизу вверх, пытаясь понять, что вообще происходит. Мужчины больше не били его, но продолжали крепко держать, а один даже придавил ногой связанную руку к полу. Женщина стояла у двери и вытирала лицо краем платка. Девчонок нигде не было видно, зато младенец снова проснулся и теперь громко плакал в люльке, совершенно не обращая внимания на происходящее. Саша снова попытался откашляться.

Священник нахмурился, снова поднял крест и продолжил читать:

— Адьюро тэ, спиритус иммундэ, пэр Дэум Патрэм омнипотэнтэм...

Саша почувствовал, что начинает по-настоящему паниковать. Кровь заполняла рот и стекала в горло, не давая дышать. Он попытался повернуть голову и снова откашляться, но тут же нога в грубо сшитом кожаном тапке пнула его по лицу. До сих пор он воспринимал происходящее как невероятно реалистичный сон, странную игру, в которой можно получить по морде, потерпеть немного и потом всё равно проснуться. Но сейчас, лёжа связанным на грязном полу, он вдруг совершенно перестал ощущать происходящее как сон. Боль была настоящая, кровь во рту тоже, верёвки сдавливали запястья, а над ним стояли совершенно реальные люди, которые явно собирались сделать что-то ещё. От нехватки воздуха уже начала кружиться голова и потемнело в глазах.

Из последних сил он попытался вырваться. Мужчины навалились сильнее, один из них ударил его кулаком в бок, другой прижал голову к полу. Священник повысил голос, продолжая торжественно произносить латинские слова. Теперь он говорил почти нараспев, а женщина вдруг тоже начала что-то повторять, всхлипывая и то и дело осеняя себя крестом.

— Эдик! — Сплюнув наконец кровь, заорал Саша. — Эдик, ёб твою мать, выключай! Слышишь, бля?! Выключай эту хрень!

Его снова ударили по лицу. Рот переполнялся кровью, губы и язык распухли, стонать уже не мог, кричать тем более, оставался только мучительный хрип. Ему показалось, что от крика сердце сейчас просто выскочит из груди. Саша изо всех сил рванул связанные руки, пытаясь хотя бы освободить одну, но верёвка только сильнее впилась в запястья. Кто-то опять схватил его за волосы, запрокидывая голову, и прямо перед глазами возникло лицо священника, который продолжал выкрикивать незнакомые латинские слова.

Саша попытался оттолкнуть его ногами, почувствовал новый удар в живот и захлебнулся воздухом. Сердце бешено колотилось, где-то совсем рядом продолжал плакать младенец, а потом в висках внезапно вспыхнула резкая боль, гораздо сильнее той, которую он почувствовал перед погружением.

Он дёрнулся всем телом, зажмурился и отчаянно закричал, ожидая нового удара.

Но руки, прижимавшие его к полу, вдруг исчезли. Саша распахнул глаза и увидел над собой совершенно незнакомый в первые мгновения потолок, а рядом чьё-то лицо, освещённое ярким светом.

Он не успел понять, где находится, и, вскинув руки, попытался отбиваться, истошно крича:

– А-а-а-а-а!

Вместо грубых мужских голосов он услышал испуганный женский крик.

– Ай, больно! Саша, стой, Саша, это я!

Прямо перед ним снова возникло чьё-то лицо, освещённое снизу ярким белым светом. Женщина что-то говорила, но Саша не мог разобрать слов. Он попытался оттолкнуть её, ударил рукой по светящемуся предмету, и тот куда-то отлетел.

Кровать под ним заскрипела, зацепившиеся за руки провода натянулись. Саша дёрнулся ещё раз, стараясь подняться, но женщина вдруг схватила его за предплечья и навалилась сверху, прижимая руки к туловищу. Лицо, губы, прядь волос прямо перед глазами.

– Саша! Саш, да что с тобой?! Это я, Люда! Ты проснулся, слышишь меня?! Эдик, сюда, скорей, тут вообще!

Он продолжал сопротивляться, совершенно не понимая, почему его называют Сашей и откуда эта женщина знает русский язык. Ему казалось, что достаточно ещё одного усилия, и он сможет освободиться. Но она оказалась неожиданно сильной, крепко обхватила его, прижав плечом к постели. Её волосы упали ему на лицо, защекотали щёку. Саша снова попытался вывернуться, но услышал совсем близко знакомый голос:

– Сашенька, ну успокойся, пожалуйста! Это же я! Ты дома, у Эдика! Всё закончилось, никто тебя не держит! Ты живой, ты в безопасности, всё хорошо! Ты узнаёшь меня? Это я, Люда, я с тобой, всё хорошо! Успокойся.

Он замер, не столько от её слов, сколько от неожиданно знакомого, ласкового тона.

В этот момент в дверях появился Эдуард. В одной руке он держал пластиковый медицинский чемоданчик, в другой шприц. Очки съехали на кончик носа, волосы торчали ещё беспорядочнее обычного.

– Что с ним?! Люда, он в сознании?!

– В сознании! Сначала кричал, дрался, вообще меня не узнавал. Сейчас, кажется, начинает приходить в себя.

Эдуард шагнул к кровати, но, увидев, что Саша перестал вырываться, остановился, не решаясь вмешаться.

Люда. Точно Люда, в чёрной футболке, со спортивным чёрным лифчиком под ней. Люда... Нет больше никого, Люда... всё хорошо. Но где... А, значит, значит, его выключили. Вытащили всё-таки обратно.

Теперь он наконец увидел её лицо. Она была страшно перепугана, смотрела прямо ему в глаза, продолжая крепко держать за руки. Правая щека заметно покраснела и, кажется, начинала припухать. Неужели он её приложил при пробуждении?

Саша попробовал вдохнуть поглубже. Воздух оказался совершенно другим, без дыма, вони и сырости. Вместо жёсткой лавки под спиной был мягкий матрас, а вместо грубой верёвки запястье царапал какой-то провод.

– Люда?.. – с трудом произнёс он. – Я... кровь... я тебя... Зубы... кровь... у меня зубы выбиты?

– Нет, всё в порядке. Ты меня кулаком саданул, а в остальном норм. Господи, Саш, ты меня до смерти напугал! Всё, не дёргайся больше, пожалуйста. Ты уже проснулся. Всё хорошо. Крови нет, ты даже не обосрался.

– Прости... Я не хотел тебя ударить.

– Да понятно, что не хотел. Не переживай.

Она улыбнулась, но тут же поморщилась и осторожно потрогала ушибленную щёку.

Он попытался ответить, но горло словно пересохло. Голова неприятно ныла, а сердце колотилось так сильно, что стук отдавался в ушах. Саша закрыл глаза и тут же увидел чужие лица, склонённые над ним, и священника, что-то бормотавшего на непонятном языке. Он поспешно открыл их снова.

Люда по-прежнему была рядом. Она ослабила хватку, но не отстранилась, продолжая обнимать его поперёк плеч. Саша постепенно осознал, что больше не сопротивляется, а сам держится за неё, вцепившись пальцами в ткань футболки. Ему стало неловко, и он попытался разжать руки, но Люда только погладила его по затылку.

– Всё, Сашенька, всё. Не бойся. Ты уже здесь, со мной. Никто тебя больше не обидит.

Он слышал, как она тяжело дышит после борьбы, чувствовал тепло её тела. И пульс. Сердце Люды тоже билось с яростной частотой. Похоже, она действительно очень за него испугалась. Постепенно страх отступал. Саша вдруг вспомнил, как лежал на этой самой кровати, как Эдуард подключал электроды, а Люда хвалила его за пресс. Он даже улыбался ей перед самым погружением. Неужели всё, что произошло потом, ему только приснилось?

Но он ведь помнил каждую минуту. Чужую жену, младенца, двор, корову, людей, которые говорили на незнакомом языке. Помнил запах дыма и боль от выбитых зубов. Никакой сон не мог быть настолько настоящим.

– А электроды? У меня сигнал пропал!

– Какие электроды?! Да он их посрывал, когда дрался! Вон твои провода валяются.

Эдуард поспешно поставил чемоданчик на тумбочку, положил в него шприц и наклонился над Сашей. Тот только теперь заметил несколько оторванных контактов, прилипших к простыне.

– Саша, ты меня нормально слышишь? Понимаешь, где находишься?

– Да, вроде бы...

– Дай руку, надо снова подключить датчики.

– Я не хочу...

– Нет, я просто показания зафиксировать. Всё, больше никакого сна, всё хорошо.

– Эдик, блин, не надо, – вступилась Люда. – Что ты там хочешь увидеть? Пульс повышенный, вот, рукой пощупай.

Эдуард взял его за запястье и стал считать удары, посматривая на часы. Саша хотел было спросить, что именно случилось, сам он проснулся или его крик услышали, но заметил, как у Эдуарда дрожат пальцы, и промолчал.

Люда наконец отпустила его, чуть отстранилась, но осталась сидеть на краю кровати. Только теперь Саша обнаружил, что простыня сбилась куда-то к ногам и он сидит перед обоими практически раздетый. От этого стало немного стыдно. Он потянулся было укрыться, но Люда опередила его, поправив простыню до пояса. Потом, словно извиняясь за то, как грубо пришлось его удерживать, осторожно провела ладонью по его волосам.

– Эдик, может, дай ему чего-нибудь успокоительного выпить? Ты посмотри, он весь дрожит.

– Не надо ничего давать. Сейчас он вполне нормально себя чувствует, насколько я могу судить. Лекарства только картину испортят. Пусть организм сам восстановится.

– А что ты тогда со шприцом прибежал? – Люда с явным недоверием посмотрела на медицинский чемоданчик.

– Я не знал, что у вас тут происходит. Сначала пульс резко вырос, потом вообще все показания пропали. Пришлось подготовиться на всякий случай.

– А что в шприце?

– Да неважно уже. Не понадобилось же. Сейчас бы чай сладкий был полезен.

– Который у тебя кончился. Я говорила, что в магазин надо было сходить.

– Давайте я доставку закажу. Саша, ты что будешь? – по-прежнему держа Сашино запястье, спросил Эдуард.

– Не знаю.

– Так. Давай пиццу, чай, колу, наверное... И тебе что-то на завтра. – Люда старательно загибала пальцы, изображая хозяйку и, кажется, пытаясь скрыть волнение.

Эдуард наконец отпустил Сашину руку и выпрямился.

– Пульс пока частый, но ровный. Думаю, скоро нормализуется. Главное, что пробуждение сработало. Никакой особой опасности, судя по всему, не было.

– Так что насчёт доставки? – спросила Люда.

– Заказывай всё, что надо, я оплачу. И мне... что-нибудь мне... это неважно. Саша, ты... ты сможешь описать, что увидел? Если можешь, лучше сразу, пока ничего не забыл. Хотя бы самое главное. Только я на диктофон всё хочу... И рисунки? Рисунки сможешь?

– Да... наверное. Но чаю, да... или пока воды хотя бы.

– Саш, ты правда нормально себя чувствуешь? – Люда, словно не доверяя Эдуарду, ещё раз внимательно посмотрела Саше в глаза.

– Нет, спасибо. Я нормально. Только не понимаю пока ничего. Мне казалось, я там уже довольно долго нахожусь. А потом меня схватили, стали связывать... Я даже не сразу понял, что проснулся. Думал, это они меня опять держат.

– Люда, давай делай заказ, я сейчас принесу телефон и альбом. Ты начнёшь рассказывать и зарисовывать всё, что вспомнишь, – засуетился Эдуард. – Чай с пиццей – это хорошо, конечно, но пока привезут... Нельзя терять времени, лучше фиксировать воспоминания, пока свежие.

– Хорошо, – кивнул Саша.

Эдуард подхватил чемоданчик и вышел из комнаты. Люда сходила на кухню, принесла Саше стакан воды. Он выпил почти залпом и почувствовал, как немного отпустило пересохшее горло. Люда подняла телефон и стала быстро шуровать в приложении доставки. Саша посмотрел на запястья. Никаких следов верёвки не было, только небольшое красное пятно от сорванного контакта. Саша потёр кожу пальцем. Он отчётливо помнил, как грубая верёвка врезалась в руку, и даже сейчас почему-то ожидал увидеть на ней ссадины.

Люда вдруг отложила телефон, протянула руку и убрала с его лба несколько прилипших волосинок. Саша заметил, что она наконец перестала выглядеть испуганной. Теперь её лицо было почти таким же, как перед погружением, только без привычной насмешливости.

Эдуард вернулся с толстым альбомом для рисования и картонной коробкой цветных карандашей. Альбом был почти новый, только на обложке возле уголка осталось небольшое пятно. А коробка выглядела старой, с помятыми краями и яркими зверюшками на крышке. Несколько карандашей были заточены совсем коротко, другие почти не использовались. На внутренней стороне крышки виднелись какие-то детские каракули, нарисованные розовым фломастером.

Саша сразу подумал о дочери Эдуарда, которую тот почти не видел с тех пор, как начался развод. Наверное, когда-то она оставила здесь карандаши, а отец так и не удосужился убрать их подальше. Или просто не захотел. Спрашивать об этом Саша не стал. Он взял альбом, раскрыл его на чистой странице и выбрал из коробки простой карандаш. От привычного ощущения деревянных граней между пальцами стало немного спокойнее. Это была настоящая, знакомая вещь, и сейчас ему особенно хотелось заняться чем-то, что он хорошо умел.

– Только я не знаю, с чего начать, – признался он. – Там сначала такое было... В общем, я проснулся совершенно в другом человеке. И дом какой-то странный. Я лучше сначала его нарисую, а потом объясню, кто там жил и что со мной случилось.

Люда придвинулась поближе и осторожно поправила альбом у него на коленях, чтобы тот не соскользнул с простыни, потом легонько обняла за плечи, прижалась так, что его уху стало щекотно от её волос, и шепнула:

– Ну давай, Сашенька, рисуй. И рассказывай нам потихоньку, что с тобой там было. Мы тебя внимательно послушаем.

Если история понравилась, пожалуйста поддержи меня финансово, это сейчас особенно важно 

 ПЕРЕЙДЯ ПО ССЫЛКЕ