— Руку не разгибай. Жора, зажми ватку, я пластырь достану.

— Бня, да держу я, держу. Ты мне нучше объясни, какого хрена не понучинось?

— Да не гунди ты, пусть кровь остановится!

Георгий сидел на диване, не надев рубашку после второго погружения. Из носа торчали два свёрнутых марлевых тампона, и от этого грозный тренер гнусавил так, что Саше приходилось старательно смотреть в сторону, чтобы Горка не заметил, как он ржёт. На полу возле его ноги лежало полотенце с тёмными пятнами. Эдуард убрал использованный шприц в пластиковый лоток и взял бобину лейкопластыря. Его пальцы плохо слушались, край пластыря никак не находился.

— Я не знаю. Недостаточно данных для адекватных выводов. Сейчас меня значительно больше беспокоит твоё давление. Дай другую руку.

Он поднял со стола манжету тонометра и принялся оборачивать её вокруг руки Георгия. Тот нетерпеливо дёрнулся.

— Ты мне уже мерин, на хрена ещё?

— И ещё измерю. Положи предплечье вот сюда. Саша, убери чашку, пожалуйста.

Саша поспешно переставил кружку на подоконник и встал сбоку, поглядывая на смятую лежанку, на которой тоже остались пятна крови.

— Может, всё-таки скорую вызовем? — спросил Саша. — Рентген там сделать и томографию, вдруг есть какие-то скрытые повреждения?

— Ты давно в боньнице скорой помощи был? — скривился Георгий. — Томографию, ага… Серианов пересмотренся что ни?

— Определённый смысл в дополнительных исследованиях есть, — кивнул Эдуард. — Но нужны компетентные специалисты, осведомлённые о специфике.

— Ох и заладин ты как на конференции, — возмутился Георгий. — Ты из меня ещё крысу подопытную сденай и в боньницу закатай на пару месяцев.

— Я смотрю на объективные факторы и называю вещи своими именами. Кровь из носа — новый фактор, до этого ни у кого при погружении такого не было. Неудача при погружении уже вторая. Нам нужно теперь понять, что между ними общего, и выявить закономерность.

— Вот за что я тебя нюбню, так это за постоянство, — покачал головой Георгий. — Какой бын зануда, такой и останся. Натураньный эньф. Тебе, наверное, в роддоме уши подравняни, а?

— Давайте я попробую погрузиться, — вмешался Саша. — Пока ты отдохнёшь, я попытаюсь думать о том же и читать то же, чтобы попасть в максимально близкое время и место.

— Мы пока даже примерно не установили, куда попадал Жора, — возразил Эдуард. — Как ты себе представляешь это?

— Нет, почему, я считаю, что это новгородская земня конца девятого века, — возразил Георгий и, потянувшись, выдернул из носа марлевые тампоны. — Фу, не капает вроде. Короче, там у них два больших дома, ближе к полуземлянкам, довольно широкий частокол со сторожевой башней и сельхозпостройками. Защитников на самом деле было человек тридцать. Однако мы всё равно напали.

— Ну да, банда разбойников разоряет мирную деревню, — вздохнул Эдуард. — Ты так вернуться хотел, потому что к дележу добычи не успел или девок хотел пощупать?

— Ты не понимаешь! — Георгий вскочил с дивана и едва не разбил тонометр, который Эдуард схватил на лету, словно мячик на фехтовальной тренировке. — Мне важно было установить место. А в идеале оставить след.

— Ага, то-то бы археологи удивились, если бы надпись на камне нашли: «Здесь был Жора»! — улыбнулся Эдуард. — Я тебе ещё раз повторяю, это не может быть машина времени. Это аппарат для усиления мозговой деятельности во сне.

— Ты же был там! И после этого про сон опять задвигаешь! — Георгий ткнул указательным пальцем Эдику в грудь. — Откуда я тогда бармицу кожаную увидел на голове? Язык аутентичный. Не только я. Вон Саша немецкий расслышал. Откуда?

— Возможно срабатывание неосознанной памяти. Где-то слышал, а теперь при активной стимуляции вспомнилось.

— Бред, — Георгий возбуждённо взмахнул руками, едва не задев люстру. — Ты учёный или кто? Почему ты хватаешься за теорию, которая ничего не объясняет? Или она у тебя как жена, родная просто?

— Ну знаешь, Жорик, шуточки твои переходят многие границы. — Эдуард схватил друга за запястье. — Сядь и успокойся, вон у тебя вена теперь кровит. То, что у меня было с женой, это вообще… Ты знаешь и такое говоришь. Я ради этого прибора во многом личной жизнью, можно сказать, пожертвовал. А ты просто…

— Я вижу, что ты трусишь. Можешь просрать самый важный момент!

— Да что вы, блин, как дети! — не выдержал Саша. — Давайте как-то это самое. Ну договоримся уже.

— Юнга дело говорит, — отступив на полшага, сказал Георгий. — Чем бухтеть попусту, надо дальше пробовать. Давай его подключим?

— Нет. Сначала нужно нормально померить давление через каждые полчаса, температуру ещё, разобраться, как укол подействовал. А если сейчас у Саши кровь пойдёт из ушей при погружении, что мне делать? Что ты скорой будешь объяснять и полиции?

— Да у меня от волнения с пятого класса такое случалось! — возмутился Георгий. — Помнишь, с турнира сняли, когда из-под шлема закапало. Думали, ранение, а это от радости. Кровь из носа вообще ни при чём!

— Сядь, давай нормально измерим давление. А потом я решу, отправлять Сашу или нет, — строго сказал Эдуард.

Георгий нехотя опустился на диван, и Эдуард заново повторил процедуру. Тонометр загудел. Георгий отвернулся к окну, шумно дыша ртом. На груди остались красноватые кружки от электродов, возле ключицы приклеился кусочек пластыря с загнувшимся краем. Второе погружение оказалось коротким. Всего через пару минут пульс Георгия зашкалил, он покраснел, и из носа хлынула кровь. Саша так и не понял, Горка сам очнулся или Эдуард его вытащил. Но ничего похожего на сон историк второй раз не увидел. Теперь, после такого, Эдуард вряд ли разрешит ему пробовать третий раз подряд. Значит, у Саши появился шанс.

Георгий покосился на экранчик.

— Ну вот, сто восемьдесят два на сто шесть. Уже норм почти, у меня по жизни высокое.

— Нет, всё равно риск большой. Я не могу так рисковать.

— А ты сам, когда помер во сне, какое было давление? Ты меня на сколько включил-то? Я вообще ничего не увидел. Только глаза закрыл, сразу обратно вышибло.

— Я не сразу в себя пришёл. И в первый, и во второй раз я был в весьма измождённом состоянии. Вообще не было мысли о повторном погружении.

— Ну так ты не понял до конца, какую охеренную вещь создал. Ты выдернул на самом интересном месте! — воскликнул Георгий.

— Не начинай по второму кругу, пожалуйста. У тебя и в первый раз пульс резко и надолго изменился.

— Потому что меня копьём ткнули! Но не факт, что смертельно, вообще не факт. Я, может быть, ещё оклемался, потому что наши вроде пробились. Я уже за частоколом был, когда ударили. И, блин, кольчуга прям брызнула кусочками, одно дело представлять, как это, когда копьём. А тут я видел, как реально топор прорубает!

— Успокойся. Ты сейчас как маньяк какой-то, радуешься, что человека зарубил!

— Так и он меня. Это же… Это, блядь, невероятно, твой аппарат — нечто вообще.

— Я знаю, Жора! — Эдуард опять повысил голос. — Но твоё настоящее тело в этот момент лежало у меня на полу. Ты не грёб десять часов и частокол не ломал, а сердце работало так, будто ты действительно всё это проделал. Твоё тело в это поверило. И нам нужно понять, как это работает, прежде чем продолжать.

— Если честно, вопросов дохрена, — кивнул Георгий. — Ну давай, пока я передыхаю, действительно Сашку подключим?

— Я готов! — радостно воскликнул Александр.

— Нет, я не смогу и твоё состояние оценивать, и за Сашей следить, — возразил Эдуард. — Саша, ты можешь задержаться? Жору надо хотя бы час мониторить, прежде чем сделать выводы.

— Да вообще не вопрос, у меня там фигня завтра на парах. Могу сутки тут зависать.

— Ну, час ты загнул, конечно, но полчасика можно, в принципе. Погнали, мужики, на кухню. Я бы чайку бахнул и сожрал чего-нибудь. А то и так кровопотеря была, надо восполнить потери.

— О, у меня тоже после погружения аппетит был зверский, — признался Саша. — Кажется, эта особенность после погружения повторяется.

— Отлично, вот у нас уже есть первый общий симптом, — кивнул Георгий, поднимаясь с дивана. — Бери блокнот, записывай, пока не забыли.

— Подожди, не вставай, — остановил его Эдик. — Давай ещё температуру измерим на всякий случай. Саш, иди чайник поставь, мы сейчас.

Саша кивнул и, черкнув в блокнот, пошёл на кухню. Включил газ, посмотрел на часы в телефоне. Без пятнадцати десять. Хорошо хоть мама ещё не звонила. В воскресенье она очень беспокоилась, надо бы сегодня самому позвонить.

Он нажал вызов, но тут на кухню вышел Георгий, и Саша, постеснявшись говорить при нём, ушёл в туалет, чтобы закрыться и тихонько поговорить. Он коротко отчитался, что сегодня спать не придёт, поскольку обсуждают у Эдуарда исследования. А завтра сразу пойдёт на занятия. Мама пыталась возмутиться, но он отшутился обычным «Я уже большой» и повесил трубку. Было какое-то тревожное ощущение нереальности происходящего. Словно это тоже сон, словно это не с ним. Забавно будет очнуться в пятницу на полу и выяснить, что всё это привиделось, когда потерял сознание от Людиного удара.

— Почему ты не отвечаешь, что ты устраиваешь вообще? Ты понимаешь, что, раз она всё знает, её нельзя так просто игнорировать? И раз уж ты с ней всё так…

— А я говорю, это не твоё дело.

— Ты и про Лену такое говорил. И сам помнишь, чем дело кончилось. А теперь тут. Эдик, нельзя таким мудаком…

— Давай не будем это обсуждать. Саша сейчас придёт.

Саша поспешил нажать слив и демонстративно громко распахнул дверь. Наверное, не только он сейчас по телефону разговаривал. Кажется, они как раз Люду обсуждали, но, может быть, и нет. Может, надо было дольше в туалете посидеть и прислушаться? Странно всё и запутанно. Почти перестал о ней думать, но тут раз — и продолжение. А может, вообще не о ней речь. У них с Горкой столько всего было за эти годы.

Когда он вошёл на кухню, Георгий уже стоял перед раскрытым шкафом и переставлял банки. Рубашку он накинул, но застёгивать не стал. Эдуард сидел за столом, всё ещё держа в руках телефон. Кажется, он только что сбросил звонок и теперь собирался молча набрать сообщение, но не мог решиться этого сделать.

— Эдик, у тебя тут есть нормальные консервы? Что это за срань какая-то. Паштет, голубцы с говядиной. Мне что паштетом макароны мазать?

— А там что, макароны ещё есть? Я не знал… — рассеянно отозвался Эдуард.

— О, сразу видно настоящий хозяин. Ты сколько комнат в квартире помнишь или считаешь каждый раз? Блин, хоть переезжай сюда. Тебе одному жить противопоказано.

— Я вполне справляюсь. Просто не пришёл в себя после прошлого, весьма болезненного погружения, — возразил Эдуард. — Открыл пару банок и съел с хлебом, не особо вникая, что там.

— Ладно, ща я вам походной бурды замучу. Прям как в общаге, в старые добрые времена, — бодро ответил Георгий. — И чайком сладеньким потом запьём, восполним энергию, так сказать.

— Лучше с чаем повременить, пока у тебя давление! — заметил Эдуард.

— Вот начинается… Не гунди уже. Саш, тащи блокнот из комнаты, что сидеть попусту, давай дальше фиксировать.

— Хорошо, — кивнул Саша.

Повозившись с полминуты, Георгий высыпал пачку макарон на сковородку с раскалённым маслом, потом, уворачиваясь от плевков горячего масла, поворошил лопаткой пару минут и тут же бухнул сверху банку кильки в томатном соусе и банку свиной тушёнки. Плеснул в макароны воды из чайника, перемешал и накрыл крышкой.

— Вот она, пища богов! Паста с телячье-рыбным соусом «Ля-Пожрём»! Ты только не вздумай отказаться, — весело обратился он к Саше. — После тренировки не ужинал, а такой кулинарный шедевр даже в мишленовском ресторане не попробуешь.

— Да я с удовольствием, — настороженно глядя на шкворчащее буро-коричневое хрючево, отозвался студент.

— Эдик, да брось телефон, доставай тарелки.

— Ну, я это… Они вон в раковине, — осторожно набирая что-то в телефоне, сказал Эдик. — Мне было как-то некогда, я помыть забыл.

— Давайте я помою, — вызвался Саша.

— Ой, да забей. Толкаться тут. Со сковородки пожрём, что мы, не мужики, что ли! Главное, ложки чистые есть. А Эдик потом покажет, какой он хозяйственный. Алло, профессор, ты есть будешь или как?

— Я чуть-чуть, спасибо. Говорю же, я сегодня уже… — снова глядя в экран телефона, отозвался Эдик.

— Ну я тогда двойную порцию. На тренировке сегодня ноги вам гонял, потом десять часов на вёслах отсидел, а ел последний раз в обед. Ещё бы я жрать не хотел. Ты сам попробуй топором помахать после такой прогулки, сразу про консервы вспомнишь.

Эдуард, кажется, сильно переменился, буквально за пять минут, пока Саша закрылся в туалете. Наверняка ему Люда позвонила, а Горка заметил и высказал. Интересно, она придёт или нет? Или она ему уже сообщение прислала, а он не знает, что сказать. Ха, круговорот блоков получается. Но если он вызов сбросил, значит, не блокировал. И она знает, что он знает, что она звонила.

Саша поморщился. Какого хрена надо думать об этой дуре? Ну клеится она к Эдику всеми способами, ну и хрен с ней. Ему тут ловить нечего. Да и не хотелось особо. Надо помладше кого-то найти. И вообще. Надо попробовать задержаться в прошлом. Георгий хорошо придумал, если действительно про Русь думать. Можно же попасть в какое-то время, где русский язык понимают. Тогда не будет такого напряга, как с немецким. Хотя, в принципе, в Англию можно. С английским у него тоже так ничего. Хотя если там старинный английский… Можно и охренеть с произношения. А если какой-нибудь валлийский или ирландский, сложновато придётся.

Минут через десять Георгий снял крышку и сдвинул сковородку на середину стола.

— Эй, алё, ты есть будешь или как? — Жора хлопнул его по плечу. — Не спи на ложке, а то без ничего останешься. Тут походный закон: загребай побольше, жуй тщательней. Эдик, ты тоже давай. Вкусно же!

— Спасибо, я уже проникся вкусом ностальгии. — Эдуард наконец отложил телефон и взялся за блокнот. — Давайте, доедайте всё, я не голоден.

— Слушай, может, в еде как раз всё дело, поэтому второй раз и не получилось? А ну вспомни, Люда нормально поела перед тем, как у неё не получилось? — Георгий отложил ложку. — Она могла не обедать в универе, потом тренировка. Потом тут Саша, ты говорил, что на пиццу налегал. А она ела или нет?

— Я не помню, кажется, ела, — пожал плечами Саша.

— Запиши, умник, надо проверить, может, твоя шарманка как Карлсон — без варенья не летит, — весело предположил Георгий.

— Мы это уже зафиксировали, — поморщился Эдуард. — Незачем повторять одно и то же. Лучше разобраться в механизме выбора места перемещения.

— Я тут подумал, а что, если с Людой вообще другая история? Ты ведь только мужчин подключал до неё. Может, на женщинах эта штука иначе работает, мозг иначе на воздействие отвечает. Или вообще не работает. Мы вот сейчас из моей неудачи пытаемся её неудачу объяснить, а причины могут быть разные? — задумчиво почёсывая бороду, произнёс Жора.

— Но у тебя же тоже не получилось со второго раза. — Саша поспешил высказать своё мнение. — У неё голова болела, а у тебя кровь пошла. Может, это просто разные проявления одной причины?

— Возможно, — кивнул Эдуард, что-то помечая в блокноте. — Но причины действительно могут быть разными. Жорину гипотезу тоже надо проверить — с ещё одной женщиной.

— И где ты её взять предлагаешь? Из сауны заказать? — ехидно прищурился Горка. — Нам бы о режиме секретности подумать. И так о твоей нейробалалайке уже четверо знают, если не больше. Давай пусть две женщины будут, чтобы наверняка!

— Не называй так мой прибор, — неожиданно обиженно заявил Эдуард. — Это образец номер двадцать четыре.

— Дурацкое название. «Образец двадцать четыре» звучит, как будто это мышь какая-то. Одним словом надо, — резко возразил Георгий. — Коротко и ясно. Чтоб никто не догадался.

— Давайте Ксифохрон назовём? — предложил Саша. — Я, пока дома про старые мечи ролик смотрел, наткнулся на ксифос, это такой греческий меч. И хронос — время. Получается типа меч, пронзающий время, или что-то типа того.

Он взволнованно глянул на старших товарищей. Вроде нормально звучит. Не хуже названий всяких научных приборов, которые Эдуард в пятницу перечислял. Хотя сейчас скажет, что это вообще безграмотная хрень и не нужно лезть туда, где не разбираешься.

— Мне нравится, — неожиданно поддержал Георгий. — Ксифохрон. Слегка слух режет с непривычки, но запоминается. И слово новое, может, даже гуглиться не будет, а это важно для будущего бренда. Эдик, ты же в научном обосновании не собираешься его «Образец двадцать четыре» называть?

— Я не собирался публиковать никаких результатов. И с названием не согласен категорически. — Он демонстративно скрестил руки на груди. — Вы уже утверждаете то, что ещё никак не доказано. Меч вообще не имеет отношения к принципу действия, а перемещение во времени невозможно. Получается какое-то название компьютерной игры. Установка должна называться так, чтобы было понятно её назначение, а мы даже его пока не определили. Если же называть, то это будет резонансный психостимулятор… Нет, лучше без фамилии.

— Так мы для разговора называем, — возразил Саша. — А если потом окажется, что это просто сон, всё равно нормально. Во сне можно на мечах фехтовать в другой эпохе. Я бы в такую игру точно поиграл. Ты же сам его продавать собирался компаниям по работе с виртуальной реальностью.

— Название сейчас неважно, зачем мы тратим на это время? — сердито поморщился Эдуард.

— Решено, двумя голосами против одного пусть будет Ксифохрон! — хлопнул в ладоши Георгий. — Давайте теперь запишем теории, которые у нас есть. Что ты считаешь это просто генератором сновидений, мы уже отметили. Теперь давай запиши, что я об этом думаю.

— Давай, излагай, только, пожалуйста, конкретнее. — Эдуард поправил очки и открыл чистый лист блокнота. — Я записываю.

— Мы знаем, что тело подключаемого никуда не исчезает, — начал Георгий, присаживаясь к столу. — Но в погружении я был в другом человеке, это точно. У него руки короче моих и зубов не хватало, я языком проверил. Самое простое объяснение, если допустить реальность происходящего, — что туда переносится сознание. Можешь назвать душой, можешь как угодно. На время наше сознание оказывается в другом теле. И это связано со сном. Тот человек, в которого попадаешь, просыпается после сна.

— Да у меня тоже зубов не хватало, — подтвердил Саша. — И меня разбудили, уже такое позднее утро было.

— Самое простое объяснение не должно требовать введения неизвестной сущности, не фиксируемой научными методами, и неизвестного способа её перемещения, — строго отчеканил Эдуард, постукивая карандашом по столу. — Мы не установили, что сознание может существовать отдельно от мозга. Само понятие души как некой бестелесной энергетической сущности абсолютно недоказуемо. И даже если предположить, что она существует и записана на мозг, словно винда на жёсткий диск… Да, допустим, есть некая последовательность информационных данных в виде волнового излучения, как я предполагал ранее… Допустим. Но технически в Образце номер двадцать четыре нет никакого передатчика. Даже если допустить, что твоё сознание превращается в некое неуловимое ныне излучение, перемещаться во времени оно никак не могло. Максимум — вселиться в другого человека. Это так. Я в порядке бреда сейчас говорю. Даже записывать это не буду!

— Ага, тебе история с чтением мыслей покоя не даёт, — усмехнулся Георгий. — Тогда ты с пеной у рта мне доказывал возможность неизвестных мозговых излучений, которые можно расшифровать как мысли. А теперь это всё уже антинаучно? А на Оле сработало, помнишь?

— Я не это доказывал. И про чтение мыслей это ты уже придумал. Там речь шла об измерении излучений негативных эмоций. Давай сейчас не будем снова начинать. Ты опять переливаешь из пустого в порожнее. Мы не личную жизнь тут обсуждать собрались. Что ты хотел добавить?

— Я хотел обозначить цель. Надо перестать погружаться ради погружения. Эксперимент должен преследовать конкретную измеримую цель.

— Что ты имеешь в виду? — Эдуард поправил очки и нервно уставился на друга. — Само изучение погружений — это и есть цель.

— Нам нужно чётко установить место и время, куда попали. И в идеале оставить чёткий след. — Георгий вдруг схватил ножик и со всего маху всадил в разделочную доску, на которой лежал кусок хлеба. Доска хрустнула и раскололась, а нож засел в столешнице. — Так, раз! Как Саня ща предложил. Мечом время пронзить!

— Ты чего творишь? — возмутился Эдуард. — На чём хлеб теперь?

— Во! Понял? Надо, попав в прошлое, сделать что-то, что точно останется. Надпись вырезать на камне, клад с монетами спрятать. Приписку сделать в рукописи. Хоть что-нибудь.

— А если будущее от этого изменится? — Саша вспомнил вопрос, который уже его волновал. — Что, если эффект бабочки существует? Оставишь след там, а тут всё наперекосяк пойдёт?

— Это невозможно, — покачал головой Эдуард. — Мы все трое уже в таком случае натворили в прошлом дел. Но мир тут не изменился. Это, кстати, доказывает, что мы имеем дело просто с красочным сном, не более.

— А ты откуда знаешь? — хитро прищурился Георгий. — Может, изменился не тут, а в Германии. Или вообще во всём мире изменился, а ты просто новости не читал.

— Давно уже не читаю. Не имею ни малейшего желания, — насупился Эдуард. — Но это к делу совершенно не относится. Допустим, ты бы вырезал на камне возле крепости «Здесь был Жора». Как ты этот камень собрался найти через тысячу лет?

— Вот потому я и хочу найти конкретное место. Не перебивай, я тебя слушал молча. Дай закончить.

— Хорошо, продолжай.

— Если мы сможем таким образом найти ранее неизвестное поселение или клад. Или место битвы. Даже если представить, что это сон. Иллюзия, память предков. Это всё равно будет иметь огромную историческую ценность. Это перевернёт археологию, понимаешь?

— Не вполне, — покачал головой Эдуард.

— Куча описанных в источниках мест до сих пор не найдена. О том, где некоторые битвы происходили, до сих пор спорят. Калка, Брунанбург, Граупийские горы. Находки оставляют кучу вопросов. А тут тебе, пожалуйста, конкретные свидетельства.

— Так, я немного сбился. Ты теперь считаешь, что душа погружаемого в прошлое не отправляется? — с ехидной ухмылкой спросил Эдуард. — И след оставлять ты передумал.

— Да, это вторая теория, — продолжал Георгий. — Она о том, что твой аппарат пробуждает некую генетическую память предков, которая скрыта где-то в мозгу. В виде неизвестных мозговых частиц, порождаемых мозговыми излучениями.

Последнюю фразу он произнёс, комично передразнивая Эдуарда. Саша с опаской взглянул на нож, по-прежнему торчавший из столешницы. Они, конечно, старые друзья, но если драться надумают… Как их разнимать вообще?

— Это, конечно, ближе к моим представлениям, но в то же время совершенно антинаучно. Появление воспоминаний случайных людей из прошлого — это…

— А что, если люди действительно не случайные, только по другой причине? У тебя французский рыцарь, потом кто-то на Руси, у меня скандинав, у Саши немецкий крестьянин. За несколько сотен лет в родословной кто угодно может оказаться. Может, прибор позволяет подключаться только к тем, с кем есть наследственная связь. Поэтому в заранее выбранного короля попасть не получится, если он тебе не предок.

— Да, я примерно это и имел в виду, — обрадовался Саша. — В «Ассасине» они так и делали, только там прибор огромный и сложный.

— С наличием множества предков я спорить не собираюсь, — ответил Эдуард. — Но в ДНК не записывается последовательность прожитых событий в том смысле, который вам нужен. И есть ещё простая временная проблема. Если это наследственная запись, каким образом ребёнку передадутся переживания отца, случившиеся после его зачатия?

— Ну, может, я после ранения копьём не помер, а там какую-то себе жену добыл из крепости. Ну то есть не я, а мой пра-пра-пра… сто раз «пра» — дедушка-варяг! — весело сообщил Жора. — И я к этому моменту подключился как к самому яркому воспоминанию. Говорю же, ты меня на самом интересном месте выдернул.

— Отлично, я разработал прибор, чтобы маньякам можно было безнаказанно заниматься убийствами и изнасилованиями, — хмыкнул Эдуард. — Это, конечно, тянет на нобелевку, никак иначе.

— А, то есть я должен был встать со щитом и топором перед своими братанами и прочитать им лекцию за мир и уважение к женщинам? — ехидно оскалился Жора. — Так вон Саша попробовал что-то такое. И немедленно получил ведро крепких деревенских пиздюлей. Кстати, если бы он очнулся в современной деревне в похожих обстоятельствах, результат, возможно, был бы тот же самый. Только с участковым вместо священника.

— Кстати, а мне нравится мысль про предков, — вмешался Саша. — Может, поэтому у Люды в Японию попасть не получилось. Потому что у неё японцев в роду не было. И тут получается, сколько ни представляй, куда захочешь не переместишься.

— Это, кстати, много объясняет. Например, Цезарем или Александром Македонским проснуться вряд ли получится, — кивнул Жора. — У них там с детьми не очень было.

— Мы опять начинаем обсуждать какую-то дичь, — сказал Эдик. — Давай вернёмся к конкретным предложениям?

— Конкретно. Я предлагаю попытаться отправить Сашу в предельно конкретное время, место и событие. Которое чётко описано в летописях, например. И где есть шанс хоть немного понять язык.

— О, это было бы классно, — кивнул Саша.

— И, попав в это место, ты должен максимально ни во что не ввязываться, не лезть никуда, по возможности не разговаривать, — Георгий осторожно загибал пальцы. — В идеале вообще прикинуться спящим или больным. Чтобы тебя не били и не трогали. И при этом попытаться увидеть и услышать как можно больше. А ещё очень важно зафиксировать географию. Реку, холмы, скалы. Всё, что останется надолго, чтобы потом соотнести. В идеале забраться куда-нибудь повыше и зарисовать окрестности.

— Весьма противоречивые указания. Лежи, прикинувшись больным, и на крышу при этом залезь, — усмехнулся Эдуард.

— У тебя есть идеи получше?

— Нет, я просто…

— Ну вот и не перебивай. Саша, ты суть улавливаешь?

— Да, конечно. Думаю, смогу.

— А каковы шансы, что его далёкий предок окажется поблизости от этого летописного события? — не унимался Эдуард. — При том что событие должно быть не битвой и…

— Ох, ты только что сомневался, что это с предками связано. А теперь в этом сомневаешься. Ты достал гундеть. Пробовать надо, чтобы проверить. Иначе мы тут до утра будем ни о чём бухтеть. А что, если то, а что, если это… Надо действовать, и всё. Правильно, Саша?

— Ага, сто пудов!

— Ну вот, это настрой. Сейчас поищу что-нибудь тебе подходящее. — Георгий вытянул свой телефон и заёрзал пальцем по экрану.

Эдуард ещё раз измерил Георгию давление и пульс, сверил показания с предыдущими. После укола прошёл уже час. Давление заметно снизилось, пульс успокоился, нос больше не кровил. Только теперь Эдуард отложил тонометр и повернулся к Саше.

— Хорошо, давай. Только учти: я тебя вытащу при малейшем подозрении. — Эдуард серьёзно посмотрел Саше прямо в глаза. — Я не хочу сюда скорую вызывать.

— Не вопрос. Я сам тут сдохнуть не собираюсь. Буду максимально аккуратным там.

— Во, отличный вариант. Повод весёлый, народу до хрена было. Шанс там оказаться неплохой, — предложил Георгий. — Москва, тысяча четыреста семьдесят второй год. В Лицевом своде есть приезд Софьи Палеолог и свадьба Ивана Третьего. Хоть без битвы обойдёмся. Тебе такое подойдёт? Прочитаешь и отправишься. Может, бухнуть получится на халяву.

— О, зашибись. Давай попробуем. — Саша радостно потёр руки.

— На, держи, читай вслух с выражением.

Саша взял телефон и, запинаясь, прочёл:

«И посем внидоша во град, месяца ноемврия в 12 день, в четверток. Митрополит же сам пошед в церковь и возложил ризы на ся, и знаменал царевну крестом, и прочих с нею крестиан. И отпустил ея из церкви и поидоша с нею к великой княгине Марии. Помале же пакы прииде к матери и великий князь Иван, тогда обручав ту царевну по обычаю, яко достоит государству их».

— Не слишком понятно, — усмехнулся Эдуард. — Сам сходу такое не выговоришь.

— Да не надо самому, главное, чтобы понял, что вокруг говорят, — сказал Жора. — А ты сделай вид, что горло простудил, крестись и помалкивай. Креститься-то умеешь? Смотри, это ещё до Никона было, двумя пальцами надо, а то ещё за это побьют.

— Покажи лучше, я не умею.

— Вот смотри.

Жора сложил пальцы «пистолетиком» и трижды сделал характерный жест. Саша старательно повторил за ним и спросил:

— А молитва?

— Ну, обычную «Отче наш» пробубни неразборчиво.

— Так я не знаю…

— Ох ты господи. Ну, прокашляй что-нибудь, больным прикинься. — Жора, кажется, терял терпение. — Давай лучше на самом времени сосредоточься. Чтобы не было внешнего воздействия, иди сейчас в комнату. Читай статью, летопись и внимательно смотри на миниатюры. Представляй, что ты уже там очутился. Мы тут с Эдиком выждем минут двадцать и будем тебя подключать. Общаться вообще не будем, для чистоты эксперимента.

— Ты думаешь так лучше сработает? — спросил Саша.

— Я перед первым погружением чётко думал о том, как мы с ребятами реконструкцией варяжской дружины десятого века занимались, — признался Жора. — Эдик вон про битву при Креси читал. По идее, должно сработать. У тебя, может, тоже бы с фехтованием сработало, если бы Люда не вмешалась с племянниками. Так что пробуем чистое погружение без отвлекающих факторов. Иди в комнату, дверь закрой и готовься!

— Хорошо, я попробую.

Закрывшись, Саша читал статью и с трудом вникал в содержание. Она казалась невероятно занудной. Вдобавок отвлекал спор Жоры с Эдуардом на кухне. Они совершенно точно обсуждали Люду, её отношения с Эдуардом и её знания о Ксифохроне. Слова Эдуарда были неслышны, а вот резкие выкрики Жоры обрывками долетали в комнату.

— И что? Ты сам это устроил…

— Блин, я даже… Я бы даже не думал…

— И что… Ну понятно, квартиру надо продавать и делить. Но на студию вам хватит…

— Ой, не надо опять про Лену. Понимала бы, тогда…

Столько лет друзья и так общаются. Было немного завидно, что у него нет такого друга. Были в школе приятели, но как-то отвалились после того, как он начал встречаться с Олесей. Это был такой своеобразный момент. Из всей компании только у него в выпускном классе девушка была. Серьёзные отношения, все, наверное, завидовали. И дружить особо не хотели. А он и не переживал. Но теперь вот. Блин, опять мысли о всякой фигне. Нет, статья, надо сосредоточиться. Так, на чём остановился? Ага:

«Кажется, великие князья усвоили идеи, выраженные ещё Владимиром Мономахом („Жену свою любите, но не даите имъ надъ собою власти“) и Даниилом Заточником („не мужь в мужех, иже кимъ своя жена владѣеть“). Разумеется, во всей полноте реконструировать все оттенки отношений князей и княгинь — которые в реальности могли быть совершенно разными — невозможно, но общие культурные ориентиры на эту тему сложно отрицать, и они довольно однозначны. В статусе жён великих князей княгини в основном рожали детей и каким бы то ни было сугубым социально-политическим авторитетом не обладали».

Почему-то от попыток меньше думать про Люду становилось только хуже. Стал пытаться думать про Олесю. Стало вроде полегче. У неё было что-то общее с этой царевной Софьей, которая приехала в чужую страну выходить замуж.

От этих мыслей настроение только сильнее ухудшилось. Отложил статью, начал, как молитву, повторять слова летописи, вглядываясь в миниатюры. Кто были эти люди, о чём они думали? Вряд ли художник представлял, что сотни лет спустя кто-то так будет вглядываться, пытаться представить.

Дверь распахнулась неожиданно. Эдуард приставил палец к губам и велел ложиться на пол. Саша стянул футболку, но остался в джинсах. Раздеваться до трусов не хотелось. Никто ему ничего не сказал. Георгий с сосредоточенным видом уселся к монитору. Эдик закончил крепить электроды, натянул на Сашу наушники и сел рядом с другом. Щелчок клавиши, резкая боль в висках и темнота.

Кто-то провёл пальцами по его щеке, потом легонько потянул за ухо. Саша поморщился и попытался отвернуться, но тёплая ладонь легла на подбородок, возвращая голову на место. Совсем рядом прозвучал негромкий женский голос:

— Дэ, куор мио, дэстати! Коме, ту дорми? И' нон во' дормире анкора… Гуардами, амор мио!

Он открыл глаза и увидел девушку, склонившуюся над ним. Тёмные волосы упали с её плеча и щекотали ему шею. Вначале заметил только губы, совсем близко, потом большие карие глаза, внимательно, нежно и чуть насмешливо смотревшие прямо в лицо. Девушка снова что-то сказала, нетерпеливо шевельнула бровями и улыбнулась, словно он должен был немедленно понять, в чём провинился.

Люда? Нет, конечно, какая Люда. Другое лицо, другой голос, тёмные волосы. И пахло иначе: чем-то цветочно-избыточным, густым и немного сладким, как бабушкины духи, разлитые в шкафу. Саша немного подвинул голову и провалился в пуховую подушку. Глаза медленно привыкали к полумраку комнаты. Над ним висела тёмно-красная ткань, собранная складками у деревянной рамы. Балдахин, кажется, это называется. Настоящий балдахин над кроватью, с плетёной бахромой по краю.

— Ту м'аи лашата кози, э пои ти се' аддорментато? Дэ, нон ми фар муорире ди долья! Виэн пью прессо, бен мио дольче…

Девушка склонилась к нему, заслонив обзор. Она произнесла это быстро, с ласковым упрёком, почти не делая пауз, потом поцеловала его в щёку и прижалась лбом к его лбу. Стало приятно и щекотно, когда тонкие пальцы стали настойчиво гладить его по животу. Саша совершенно растерялся. Девушка была очень красивая и, кажется, совсем не собиралась никуда уходить. Наоборот, устроилась рядом удобнее и, подперев голову рукой, ожидала чего-то от него. А что, если это и есть царевна? А он в тело великого князя попал, и это их первая брачная ночь! А что, вдруг такое может быть. Может, кто-то из князей с крестьянками шалил, и получается, его род тоже княжеский, никто об этом не знает, а он раз — и попал.

Но она явно не по-русски говорила. Не латынь и не греческий. Что же это он у Георгия не спросил, на каком языке там в Византии? Ну, греческий же должен быть. Точно греческий? Он осторожно пошевелил пальцами под тяжёлым одеялом и попытался обнять девушку левой рукой. Ладонь скользнула по гладкой коже. Девушка прижалась теснее и снова поцеловала его, теперь в ухо.

Получилось. И, кажется, на этот раз значительно лучше. Вообще логично. Если каждое погружение было связано со сном, рано или поздно придётся проснуться в постели с женщиной. И в этот раз она намного лучше, чем в первый.

Саша поднял правую руку. Пальцы оказались немного короче, чем он привык, ногти ровно подрезаны, возле основания большого пальца тянулся тонкий светлый шрам. На указательном — массивный перстень с камнем, кажется, серебряный или золотой. Ну точно не крестьянин, уже зашибись. Дотронулся до лица, нащупал короткую бородку, усы. И почти сразу девушка перехватила его руку.

— Ке аи, анима миа? Перке ми гуати кози? Ту се' тутто смаррито… О дункуэ, ти пенти д'эссер венуто меко? — жарко зашептала она ему в ухо.

Кажется, это итальянский. Может, это подружка невесты на свадьбу из Италии приплыла. Или он вообще не в Москве. Как, блин, это теперь выяснить? След оставить, ага. Жоре легко было рассуждать на кухне.

Девушка приподнялась на локте и потом навалилась на него сверху. Не такая уж и худенькая. Зато большая мягкая грудь. И жаркое дыхание. Не очень свежее, зато…

Она перестала улыбаться и посмотрела с лёгкой тревогой. Последние слова прозвучали вопросом, и, судя по лицу, отвечать утвердительно не стоило. Девушка приложила его ладонь к щеке и подержала, не отводя взгляда.

Саша протянул руки и взял её лицо в ладони, поглаживая большими пальцами уголки её губ. Она немедленно улыбнулась, прикрыла глаза и чуть повернула голову навстречу правой руке.

Она выглядела старше Люды, лет двадцати пяти, может, чуть меньше. Высокий открытый лоб, тонкие брови, прямой нос с едва заметной горбинкой. Волосы возле лица завивались небольшими кольцами, а дальше, на подушке, лежали длинными спутанными прядями. На одном ухе покачивалась маленькая золотая серьга с белой каплей. Жемчужина, наверное. Девушка склонила голову, и капля сверкнула, поймав свет.

Саша наконец повернул голову и посмотрел, откуда идёт свет. Возле кровати стоял низкий столик, а на нём тяжёлый металлический подсвечник с тремя короткими свечами. Одна почти догорела, на широкое основание натекла целая лужица воска. Свечи горели ровно, освещая девушку сбоку и оставляя дальний угол комнаты в полумраке. За столиком белела стена, а на ней, в небольшой резной раме, виднелась Богоматерь с младенцем. Лицо вытянутое, серьёзное, с тонкой золотой окружностью вокруг головы. Почему-то от этого взгляда сразу захотелось подтянуть простыню повыше. Но это явно не православная икона, на эпоху Возрождения похоже больше.

Кровать стояла на широком деревянном основании со ступенькой по краю, из-за чего казалась очень высокой над полом. У противоположной стены стояли два длинных расписных сундука. Сверху лежали длинное платье с вывернутым рукавом и что-то светлое, похожее на тонкую рубашку. Возле сундука стояла пара узких туфель, брошенных так, что одна завалилась набок. На спинке стула висел тёмный мужской камзол; рядом, прислонённый к сиденью, поблёскивал эфес меча в чёрных ножнах. Оружие Саша отметил сразу. И башмаки, кажется, мужские, это уже хорошо.

На высоком балочном потолке сохранилась роспись, почти неразличимая при слабом свете. Возле окна на красноватых плитках пола лежал небольшой узорчатый ковёр. Само окно закрывали деревянные ставни; между ними оставалась чёрная щель, из которой тянуло прохладой. Где-то снаружи негромко переговаривались люди, потом прошли, и снова стало тихо.

Богатый дом, красивая девушка и, кажется, Италия. Вот только век какой? Такие сундуки он видел на картинках, когда смотрел интерьеры раннего Возрождения. Всё очень похоже, картина опять же. Надо будет запомнить рисунки, изголовье, как балдахин подвешен. Если потом нарисовать комнату целиком, получится гораздо точнее…

Девушка резко взяла его за подбородок и настойчиво повернула к себе. Саша не стал сопротивляться, резко обнял и притянул к себе. Поцеловал, снова и снова, чувствуя нарастающее возбуждение, обнял, прижавшись всем телом. Почувствовал нечто странное, не понял даже, но, не разжимая объятий, перекатился по кровати, оказавшись сверху девушки. Приподнялся, откинув надоевшее тяжёлое одеяло. В комнате чуть прохладно, но так даже хорошо. Она замерла, прикрыв глаза, раскинув руки. Кожа белоснежная, чуть блестит на фоне серой простыни. Большая грудь с тёмно-коричневыми сосками. И рядом пучки чёрных кучерявых волос под мышками и вниз от пупка к промежности. Саша вздрогнул от неожиданности. Такого даже на винтажных порнофото не видел. Вот так заросли. Он замер на секунду. Но тут девушка приоткрыла глаза и заговорила жарким шёпотом:

— Димми уна ди куэлле туэ риме, куор мио. Ди куэлле д'аморе, ке ми дичести… Дэ, нон гуардар ла камера, гуарда мэ! И' во' удирти фавелларе.

Аморе, аморе, понятно, чего ей хочется. Интересно, а если она от него забеременеет, будущее изменится? Хотя она и так с ним в постели была, до погружения. Значит, ничего страшного, поменяться не должно. Надо действовать, не вызывая подозрений. Просто навалился сверху. Девушка ухватила его за член и ловко направила куда нужно. А потом вдруг обняла ногами, зацепив за спиной в замок и повторив то же руками. Оставалось только ритмично двигаться в этом горячем капкане. Вот, бля, ни хрена себе! Ощущения были пугающе странными. Потная и страстная возня, потная, цепкая, с головной болью и головокружением. Словно девушка завернулась в бабушкин колючий пуховый платок. Он яростно двигался, она тихо и сдавленно стонала ему в ухо. И дыхание раз за разом вблизи. Она выдыхала в лицо воздух с неприятным гнилостным запахом, так что хотелось отвернуться, голова кружилась, он не останавливался, всё быстрее и быстрее. Пока не кончилось влажным взрывом. Девушка по-прежнему обхватывала его руками и ногами, крепко прижимая к себе, так что он минуту не мог пошевелиться. Не похожа на невинную, сто пудов, очень опытная в этих делах. И как тихо всё это. Ни одного громкого звука — всё ему в ухо.

Она прижалась ещё плотнее и снова повторила ему в ухо, кажется, ту же самую фразу. После раскрыла объятия, позволив откатиться и лечь рядом. Потом чуть отодвинулась и выжидательно подняла брови. Она явно чего-то просила. Говорить, наверное? Девушкам после секса нужно что-то сказать, чтобы не обиделись. «Димми» несколько раз повторила. Где-то он слышал, что это вроде «скажи мне». И «аморе» понятно. Но что именно сказать?

Так, надо вспомнить что-то на итальянском. Белла чао, дольче вита, пицца Корлеоне. Мама миа. Нельзя так, надо хоть что-нибудь знакомое.

— Белла. Мольто белла.

Девушка тихонько рассмеялась, покачала головой и погрозила ему пальцем. Потом придвинулась, коротко поцеловала и снова заговорила, уже быстрее, перебивая смехом отдельные слова:

— Белла, белла… Куэсто ло со! Ма ле риме, ле риме! Димми ке м'ами, анима миа белла. Нон ми тенэре ин пена!

«Риме». Значит, точно Италия. Уже хорошо, значит, не ошибся. Вот засада. Надо было не московскую свадьбу перед погружением изучать, а Петрарку читать с Боккаччо. Только по-итальянски он из них всё равно ни строчки не знал. Однако секс в погружении — это уже приятное открытие. Хоть они тут не бреются и зубы чистят не особо, но всё равно лучше, чем в битву, только открыв глаза.

Девушка заметила заминку, вздохнула с нарочито обиженным видом и провела пальцем по его губам, словно показывая, откуда должны появиться слова. Саша осторожно взял её руку и стал целовать пальцы один за другим. Она перестала торопить, смотрела теперь внимательно и чуть серьёзно. Он постарался улыбнуться как можно более ласково, приложил свой палец к губам, стараясь показать, что не хочет говорить, а потом протянул руку и осторожно погладил её по волосам.

Она склонилась, поцеловала его сама, с лёгкой улыбкой, кажется, без прежних надутых губок. Саша продолжал осторожно гладить её по голове, она прижалась к его плечу и зашептала на ухо:

— Нон дормире, амор мио. Ста' меко анкора ун поко… Соло ун поко, дэ.

Кажется, первая фраза — «не спи». Вот это он почти наверняка понял, она будила его с такими же вроде словами. И «амор мио» уже понимал, даже без всякого итальянского. Саша осторожно поцеловал нежную прядь на виске. Она улыбнулась, подвинулась ближе и взяла его за руку. Они пару минут лежали в тишине, потом девушка заговорила, и в её словах слышались какая-то злоба и раздражение.

— Куэль веккьо аваро, мио марито, ми гуарда коме гуарда и суои форцьери. Пудза д'альо э ди вино, э вуоль к'ио ло кьями «амор мио»! Креди ту? Луй!

Не зная, что сказать, Саша выдал первое, что взбрело в голову:

— Си, ми аморе, си…

Она вроде не стала возмущаться его ответом и продолжала тем же странным тоном:

— Мио падре дичеа: «Нон в'а марито пью рикко ин Фиренце!» Рикко! И' нон ло волеа, ма м'анно дата а луй… Пер ли фьорини, куор мио, пер ли фьорини!

Так, уже интереснее. Фиренце он точно знал: Флоренция. На картинках с куполом Брунеллески так подписано было, когда он архитектуру смотрел. Кажется, что-то про отца. Падре — это же точно отец? Или священник. Он невольно осторожно взял её за правую руку. На безымянном пальце было изящное золотое кольцо. Витое, но без камней. А у него только перстень на указательном. Это что получается, они не женаты. Он не женат, а она… Ага, кажется, понятно, почему она всё так тихо старается, ему в ухо.

Ни хрена себе. Флоренция, значит. Отец её, кажется, замуж выдал. И, судя по голосу, ничего хорошего она об этом браке не думает. А он тогда кто получается?

Девушка замолчала, разглядывая кольцо, потом резко стянула его, но, помедлив, снова надела. Улыбка совсем исчезла. Саша хотел сказать что-нибудь утешительное и не сумел подобрать ни единого подходящего слова. «Белла» уже явно не годилось, «аморе» тоже как-то не про это. Он только взял её ладонь и погладил большим пальцем сжатые пальцы.

— Ио дэ' дэнари нон со ке фарми, — произнесла она тише. — И' во' эссэр амата… Интэнди, куор мио? Амата.

Последнее слово повторила настойчиво, глядя ему прямо в глаза. Саша не понял фразу целиком, но показалось, что смысл всё-таки уловил. Что-то про любовь, про то, чего ей не хватает. Внезапно стало неловко от того, как быстро он обрадовался этому погружению. Красивая девушка, богатая постель, всё зашибись. А она ведь совсем другого человека сейчас видит. И, может быть, очень его любит. А он всё молчит и молчит.

Саша осторожно обнял её за плечи. Девушка сразу подалась навстречу, уткнулась лицом ему в шею и несколько секунд молчала. Он гладил её по волосам, уже не пытаясь придумать что-нибудь по-итальянски. И так, кажется, понятно было, что хотел её успокоить.

Потом она подняла голову, быстро поцеловала его и снова улыбнулась, словно рассердилась на себя за внезапную грусть.

— Дэ, нон пенсиамо пью а луй. Гуардами, бен мио дольче. Ту се' куи, меко… Димми анкора куэлле пароле.

В эту секунду за дверью раздался какой-то шорох, потом скрежет и неприятный визгливый голос спросил:

— Мадонна София, стате вои бене? Волете к’ио кьями иль медико? Мессер востро марито э ин пенсьеро э м’а мандата а домандаре.

Девушка мгновенно отстранилась и, оттолкнув Сашу, накрыла его тяжёлым покрывалом. Потом несколько раз нарочито громко кашлянула и произнесла устало-хриплым голосом:

— Лаудата сиа ла Верджине Мариа, джа ми сэнто мэльо. Дите а мио марито ке рипози транкуилло, кон ла грацья ди Дио.

За дверью послышалось громкое шарканье по скрипучему полу. Саша замер, затаив дыхание. Шаги, кажется, смолкли. Он присел на кровати, откинув душное одеяло, и собирался обнять девушку, как вдруг она резко затараторила:

— Ва’, амор мио, афрэттати! Куэлла бэстиа малэдэтта сара куи фра поко. Прэсто, куор мио! Дэ, афрэттати, пер тутти и санти! Вэстити э фа’ прэсто!

Кажется, для эффективных погружений надо быть опытным полиглотом. Как эту тарабарщину сходу на слух различить? Но повторяет одно и то же настойчиво. И, кажется, это не просьба снова её поцеловать. Она навязчиво толкнула его ладонями, побуждая подняться с кровати. Кажется, это теперь анекдот про «возвращается муж из командировки». Саша осторожно свесил ноги с кровати, соображая, что и в каком порядке ему надевать, если он сейчас совершенно голый. По полу были разбросаны его вещи и вещи девушки. Сейчас при слабом свете свечей надо было понять, где вообще что.

— Прэсто, пер амор ди Кристо, прэсто! — волновалась в кровати девушка.

Саша кивнул, и в этот момент дверь содрогнулась от мощных ударов. Да уж, кажется, без битв в погружениях не обойтись. Саша спрыгнул с кровати, схватил прислонённый к стулу клинок.

Если история понравилась, пожалуйста поддержи меня финансово, это сейчас особенно важно 

 ПЕРЕЙДЯ ПО ССЫЛКЕ